Футболка "Слава" остановился у дома, в котором родился Моцарт. Он посмотрел снизу на здание и его глаза засияли. Он стоял почти неподвижно, 
глядя вверх и излучая обожание в то время, как группа Потёртых Джинс и Флуоресцентных Бермуд протолкнулась и вошла внутрь. Затем он потряс головой, сунул руку в задний карман и двинулся вперёд. Высокий и тонкий голос сзади заставил его остановиться на полпути. 

— Вы когда-нибудь задумывались над феноменом ключей?
— В смысле, дверных?

— Не дверных, Адриан, нет. Вовсе не дверных. Представьте родник. Представьте водоём и источник и исток. Исток в самом широком и прекрасном смысле. Иерусалим, например, это исток религиозности. Маленький городок в пустыне, но при этом — источник трёх самых могущественных религий. Это столица иудаизма, место распятия Христа и вознесения Магомета на небеса. Религия будто бы бьёт ключом из его песков.

Футболка "Слава" улыбнулся сам себе и зашёл в здание.

Твидовая Куртка и Синяя Оксфордская Рубашка остановились перед крыльцом. Теперь настал их черёд пялиться благовейно вверх, пока волна людского трафика текла мимо них по Гетрайдергассе.

— Возьмите Зальцбург. Отнюдь не главный город Австрии, но при этом Иерусалим для каждого любителя музыки. Гайдн, Шуберт и . . . о да, вот мы и здесь . . . Моцарт.

— Существует теория, что специальные линии оплетают землю и, что там где они пересекаются проиходят странные вещи, — Синяя Оксфордская Рубашка сказал. — Лей-линии. Кажется, так их называют.

— Вы можете подумать, что я тяну одеяло на себя, — сказал Куртка, но я должен заметить, что мы обязаны этому немецкому языку.

— Поднимемся?

— Непременно.

Пара двинулась во внутренние тени дома.

— Видите ли, — продолжил Куртка, — все те степени иронической абстракции, которые язык не может передать находят выражние в их музыке.

— Никогда не находил Гайдана ироничным.

— Конечно, вполне возможно, что моя теория безнадёжно ошибочна. Заплати милой фройлин, Адриан.

В комнате на третьем этаже, где маленький Вольфганг играл, стены которой исписаны не по годам грамотной арифметикой и чьи стропила он заставлял дрождать своими детскими минуэтами, футболка "Слава" изучал витрины.

Черепаховые и слоновой кости гребни, которые когда-то приглаживали непослушные локоны молодого гения вовсе не интересовали футболку "Слава", как впрочем и письма, и длинные перечни, и детские скрипки и альты. Его внимание было полностью поглощено моделями сценического оформления, которые располагались на стенах в стеклянных коробках по всей комнате.

Одна коробка, казалось, особенно очаровала его. Он уставился на неё с такой силой и подозрительностью как будто оиждал, что маленькие фигурки папье маше выскочат через стекло и ударят его по носу. Он даже забыл о группе Потёртых Джинс и Кислотных Шорт, которая толкалась, смеясь и шутя на языке, ему непонятном.

Модель, которая так сильно овладела им была залом для банкетов, в котором стоял обеденный стол, заваленный доверху едой. Два маленьких человечка располагадись рядом со столом: один согнулся от ужаса, другой стоял, уперщись рукой в бок, в позе надменного презрения. Обе фигуры смотрели вверх на модель белой статуи, которая увазывала на них осуждающим перстом итальянского дорожного полицейского или рекрутского плаката времён войны.

Твидовая Куртка и Синяя Рубашка только что вошли в комнату.

— Начните с того конца, Адриан, встретимся в середине.

Куртка проследил как Рубашка переместился в другой конец комнаты и затем приблизился к шкафу, чьё стекло до сих пор было запотевшим от пристального внимания футболки "Слава".

— Don Giovanni, — сказал Куртка, подходя к нему сзади, — a cenar teco m'invitasti, e son venuto. Ты звал меня на ужин, Дон Жуан. Я здесь.